- Что ты можешь сказать, брат Иоанн, в ответ на столь тяжелые обвинения?

- Весьма мало, преподобный отец, весьма мало, - ответил послушник, который говорил по-английски с грубым западносакским акцентом. Монахи, которые все до одного были англичанами, навострили уши при звуках его простонародного и все же непривычного говора, а щеки аббата вспыхнули краской гнева, и он ударил ладонью по дубовой ручке своего кресла.

- Что я слышу? - воскликнул аббатт. - Разве можно говорить на таком языке в стенах столь древнего и прославленного монастыря? Благородство и ученость всегда шли рука об руку, и, если утрачено одно, бесполезно искать другое.

- На этот счет мне ничего не известно, - сказал рыжий детина. - Знаю только, что слова эти ласкают мой слух, ибо так говорили до меня мои предки. С вашего дозволения я либо буду говорить так, как говорю, либо совсем замолчу.

Аббат погладил свое колено и кивнул, как человек, когда он что-либо решил зачеркнуть, но не забывать об этом.

- Что касается эля, - продолжал Джон, - то я вернулся с поля разгоряченный и не успел даже распробовать его, как уже увидел дно кувшина... Может быть, я и обронил что-нибудь насчет отрубей и бобов, что они плохой корм и мало годятся для человека моего роста. Правда и то, что я поднял руку на этого шута горохового брата Амвросия, но, как вы сами видите, особого ущерба ему не причинил. А касательно девицы тоже правда - я перенес ее через реку: на ней были чулки и башмаки, а на мне - только деревянные сандалии, которым от воды никакого вреда нет. Я бы считал позором и для мужчины и для монаха не протянуть ей руку помощи.

И он посмотрел вокруг с тем полушутливым выражением, которое не сходило с его лица в течение всего разбирательства.

- Незачем продолжать, - заявил аббат. - Он во всем сознался. Мне остается только определить меру наказания, которого заслуживает его дурное поведение.