В первую очередь это касается отказа от ввода танковых армий в чистый прорыв. По первоначальному плану операции предполагалось ввести 3-ю и 4-ю гвардейские танковые армии в прорыв по достижении пехотой общевойсковых армий рубежа реки Шпрее. 14 апреля Конев утвердил решение, по которому танковые армии должны были вступить в бой уже в первый день наступления и идти к Шпрее плечом к плечу со стрелковыми дивизиями. Это была мера, призванная нарастить темпы ведения наступления и в перспективе дать возможность повернуть часть сил на Берлин. Поворот на Берлин не прошел для 1-го Украинского фронта безболезненно: расплатой стала настоящая катастрофа, постигшая наступление на дрезденском направлении.

Наше время, пожалуй, добавило легковесности и публицистичности. Можно было, не утруждая себя глубокими раскопками первичных материалов, выдвигать конспирологические теории и хлесткие определения. Круговерть тактических эпизодов сменилась простыми объяснениями сложных явлений: «Это произошло потому, что войсками командовал человек, порожденный кровавым коммунистическим режимом, боявшийся Сталина и заискивавший перед вождем». Объяснение той же степени убедительности, как «Он принял это решение, чтобы заставить замолчать голоса в своей голове».

Перед добросовестным исследователем истории войны открывается непаханое поле. Требуется перемолотить колоссальный массив документов, воспоминаний и вычленить из них ключи к развитию событий. Поиск простых объяснений и попытка уйти от многопланового повествования к скачкам по тактическим эпизодам это не что иное, как капитуляция перед массивом нуждающейся в обработке информации. Анализировать броуновское (на первый взгляд) движение дивизий и корпусов действительно сложно. Их просто много, и информация об их перемещениях зачастую противоречива. Однако только таким способом можно понять, что произошло.

По горячим следам и на страницах мемуаров появляются преимущественно легенды.