Хотя в действительности большевики с первых же лет поставили перед собой задачу «нормализовать» евреев, превратить их в «нацию как нацию», то есть нацию «производительную» в их примитивном понимании, — с такой же, как у всех, пропорцией портных и земледельцев, математиков и молотобойцев, музыкантов и дворников, канцеляристов и сталеваров. Собственно говоря, советская власть потихоньку занималась этим и в самые вегетарианские хрущевско-брежневские времена — в какие-то вузы евреев совсем не брали, в какие-то брали только на вечернее отделение, — все это делалось темно и вяло, и заметных плодов не приносило: энергичные одаренные евреи все равно попадали примерно на те же места в социальной структуре, только приходили туда уже не с благодарностью, а с раздражением против государства. Разумеется, евреев, если их не придерживать, в определенных сферах набилось бы еще гуще, что вызвало бы еще большее раздражение других наций. Но зато терпимое отношение со стороны государства повысило бы патриотичность евреев и тем ускорило их ассимиляцию, что для русских патриотов, по-видимому, и стало бы наилучшим исходом.

Советская власть на первых порах, похоже, и сделала негласную ставку на ассимиляцию, и мало кто понимал в то время, что идея нормализации способна стать у ассимиляции на дороге. Ибо исчезнуть и сделаться обычным народом, с собственной территорией, с собственным хозяйством, с собственной культурой, — далеко не одно и то же. Но факт остается фактом: стараясь от Москвы до самых до окраин в зародыше истребить всякую тень национального сопротивления, романтический большевизм в двадцатые-тридцатые годы коммунистической бури и натиска со стахановским размахом стремился одновременно и растворить, и обособить евреев. Вплоть до того, чтобы соорудить новый Сион уже не на Ближнем, а на дальнем Востоке, предоставив евреям новую социалистическую родину — Биробиджан, чтобы рассеянное еврейство могло обернуться обычной национальной единицей, вроде Чувашии или Карачаево-Черкесии.