Съехав с автострады и плавно развернувшись на бетонной площадке перед входом в парк Гагарина, темно-синий, с никелированной решеткой впереди красавец «Гранд Черроки», едва слышно скрипнув колодками тормозов, замер на месте.

Заглушив двигатель, Бобров Александр Михайлович, он же Бобер, сорокалетний невысокий плотного телосложения мужчина, повернул голову к своему пассажиру, сидящему рядом:

– Ну, что, Вадим, пойдем подышим?

– Как скажете, – пожал плечами прыщавый брюнет с болотного цвета глазами, открывая дверцу и выбираясь наружу.

Несмотря на холодный апрельский ветер и хрустящий под ногами ледок, Александр Михайлович не надел шапку, ограничившись тем, что поднял меховой воротник модного полупальто.

Его попутчик, с опаской посмотрев сверху вниз на круглую, как футбольный мяч, с глубокими залысинами, голову удивленно хмыкнул:

– Не боитесь менингит заработать?

Александр Михайлович, пропустив эти слова мимо ушей, направился по аллее, о чем-то сосредоточенно размышляя.

Вадим Скоробогатов, он же Скорый, бросая по сторонам настороженные взгляды, слегка сутулясь и едва заметно прихрамывая на правую ногу, шел рядом.

Неожиданно Бобров остановился:

– Надо Пешехона замочить. – Сказано было без всяких предисловий, обыденным голосом, отчего у Скорого отвисла нижняя челюсть.

– Он же, насколько я знаю, родственник вашей жены?

– В бизнесе есть только нужные и ненужные люди, – Бобер скривился в хищной улыбке. – Еще есть преуспевающие и неудачники. Пока Пешехон жив, я в этой жизни ничто…

– Как скажете. – Скоробогатов засунул руки в карманы и поежился. – Завалим лоха. Делов-то…

– Погоди валить. – Александр Михайлович зевнул. – Не зря тебя Скорым прозвали. Сделаем так, будто сам загнулся.

Выдержав паузу, провожая взглядом обогнавшую их влюбленную парочку, Бобров вновь заговорил: