Вложив в руки Эдуарда Юрьевича конверт с деньгами и посоветовав купить новую куртку, он уехал, а вечером того же дня один из его отморозков прямо домой привез копию злополучной записи.

Сцена выглядела ужасно. Перепачканный грязью, с налипшими на куртку кусками туалетной бумаги и безумным взглядом, врач сначала убивает человека, затем, расчленив его труп, прячет его, зарывая в отходы, и в довершение ко всему, развернувшись лицом к видеокамере, говорит о своей миссии очистить мир.

Надежда на то, что на записи будет видно его состояние и то, что он делал все это под давлением, не имея выбора, рухнула.

На фоне убийства и расчлененки безумный ужас в глазах Эдуарда Юрьевича выглядел как одержимость, ненависть, жажда крови. Он больше походил на золотоискателя, нашедшего самородок величиной с лошадиную голову, нежели на человека, выполняющего чей-то приказ под угрозой смерти.

«Если не пожизненное, то дурка обеспечена», – думал Курмачов, направляясь на работу. Он стал замечать за собой странную особенность – боязнь смотреть людям в глаза. Ему вдруг стало казаться, что все все знают.

Как в каком-то сне прошла неделя.

В заранее оговоренный с Бобровым день Курмачов был сам не свой. Он метался из угла в угол ординаторской, бесцельно ходил по коридорам стационара, натыкаясь на коллег и невпопад отвечая на их вопросы.

Его состояние не было оставлено без внимания, и вскоре его вызвали к главврачу.

– Эдуард Юрьевич, – тот посмотрел на сидящего перед ним подчиненного поверх очков, – вы сегодня, насколько мне известно, дежурите.

Дождавшись, когда Курмачов кивком головы подтвердит сказанное, он неожиданно спросил:

– С вами все в порядке?

– Абсолютно. – Эдуард Юрьевич, набравшись мужества, посмотрел в глаза начальника и скорчил что-то наподобие улыбки. – А в чем, собственно, дело?