- Никак время итить, - говорит Володя и смотрит на солнце уверенно, даже глаз не щурит. - Посмотреть потить в ящик, может, письмо тебе есть.

Благая весть!.. Но я говорю привычно:

- Ну, от кого же?.. Хоть газет-то не растеряй.

- Вона!.. Зачем их терять?

- И все-таки ты, Володя, скорее бы как-нибудь, - слышишь?

- А чего мне?.. Я живой рукой доскачу.

Подымается, кашляет в руку, гладит седую бороду, поправляет новый картуз, чтобы стоял геройски, и вот уж задвигались двухпудовые ходилища. И на земле моей только я, зеленый турурок в кипарисе, Серый в конюшне, шмели над цветущим миндалем, ящерицы между санталином и петушками... и солнце везде.

Я люблю землю - вообще землю, и свою.

Иногда говорит мне Володя:

- Зачем ты столько комнатей это настроил? Ты бы их хоть под дачи отдал, кому желающим.

- Что это, Володя, зачем же мне с дачниками возиться?

- Это, известно, возня... И он этого, дачник, не понимает, чтобы бережно: где виноград оборвет, где грушню... Ветки зря обломает известно... А тогда к чему же их строить?

Я и сам не знаю, признаться, зачем у меня столько комнат сейчас, и зачем я строю еще какой-то флигель, в который, быть может, никогда не загляну, и зачем буду (а непременно буду) строить еще. Но мне, как начинается весна, неудержимо хочется для земли что-то сделать. Деревьев я понасажал на ней везде, где можно, и каждую весну почему-то строюсь. Должно быть, у нас с землею брачный союз, и каждая весна - пора моей сильнейшей любви к ней, и я не хочу оставить ее неплодной. И пускай стоят на ней ненужные мне дома: это я просто подношу ей свои весенние подарки, и она их кокетливо носит - эти белые стены, и красивые крыши из черепицы, и резные балконы, и лестницы - как молодица новые кофточки и шали.

И земля мне платит за это тишиною: и утро, и полдень, и вечер - тут все мое.