Даже когда Феона Петровна, не в меру располневшая и засыпавшая почему-то только на левом боку, вскакивала среди ночи от перебоев сердца и начинала жаловаться на страшные сны, Мирон Мироныч спрашивал несочувственно:

- Что же ты все-таки такое страшное видишь?

- Да все их же поганых, чертей! - стонала Феона Петровна.

- Гм... И что же они?.. Как же?

- Да все гонятся за мною и гонятся, гонятся и гонятся, проклятые!

- А догнать, значит, они тебя не могут?

- От них какое же еще спасенье? Возьму да проснусь со страху!

- И как же у них - все, стало быть, явственно? И рожки и хвосты видно?

- Ну, а как же еще?

Мирон Мироныч добросовестно думал минут десять, и, когда супруга вновь уже засыпала, кое-как устроившись на правом боку, он объяснял ей серьезно и спокойно:

- Это, наверно, козлы какие-нибудь тебе снились.

Тогда Феона Петровна обижалась и на то, что он ее разбудил снова, и на то, что не поверил в ее опытность, и ворчала:

- Ну вот - что я их, отличать, что ли, не умею?.. Городит черт-те что-о: коз-лы-ы!.. Пусть ты меня такой уж из дур дурой считаешь, однако ж рукавов я еще пока не жую!..

Сам же Мирон Мироныч или совсем не видал снов, или забывал их бесповоротно тут же, как просыпался. Он не хотел придавать значения снам: он находил, что и без снов жизнь достаточно загадочна и требует всегда неусыпных забот и размышлений: где и как, например, обойти? С какой поспешностью отступить? Как и чем отклонить грозящую неприятность: молчаливостью, вежливым ли поклоном, или же положиться на проворство ног?

И когда началась внезапно и грозно мировая война, он присвистнул тихо и сказал озабоченно:

- Ну вот и на тебе!.. Опять война... Давно ли была с японцем, теперь с немцами!.. Хорошего от этой истории я ничего не жду!