Я стал…» Тьфу, какая пошлость: «исчез», «с небес», и образ какой-то избитый, и оборот «ты не поверишь» никакой не высокий. Однако я опять представляю свою жену ангелом и птичкой (Это мою-то жену!!!) «Прости меня, ради Бога, дорогой мой человек, ангел, посланный мне, и не принятый, не понятый мною». На слове «непонятый» слезы навернулись на глаза, а на «дорогой мой человек» защипало в носу. Перечитываю. Опять что-то не то. Слишком уж религиозно «Бог», «ангел», да и «Бог» с большой буквы как-то… точно мне не все равно с какой он буквы в этом письме. Впрочем использовать здесь религиозные чувства не помешало бы. С этими её религиозными чувствами связано у меня одно из самых болезненных воспоминаний из нашей совместной жизни. После нескольких лет законной супружеской жизни мы решили обвенчаться. Она взяла напрокат платье, сделала себе за огромные деньги свадебную прическу под названием «Коса Гретхен»; мы сели в такси и поехали в церковь, где вкупе с другими должны были обвенчаться. По пути, уже в машине, прическа у неё стала портиться: выскочила и потерялась какая-то булавка, цветок на макушке прищемился дверью, от чего у неё расплелись волосы и некрасиво рассыпались по спине. Я смотрю, ангел мой на глазах стал меняться: побледнел, лицо исказилось, и только повторяет: «Такие деньги по ветру, блин! Такие деньги, еб твою мать!» «Успокойся, – говорю я и любя, подвенечно, жму ей руку, поправим как-нибудь». Она хочет уничтожающе зыркнуть на меня глазами, но ей мешает свисающий на лицо бант. Наконец мы у церкви, стоим перед батюшкой, держим кольца, за спиной свидетели: её подруга и муж подруги, совсем незнакомый мне мужик, в первый раз его вижу. И вот раздается торжественное «Согласен ли ты?» Я счастливо отвечаю: «Да». «Согласна ли ты?» – спрашивает священник. И вдруг жена моя начинает как-то мяться, выдергивает свою руку из моей и говорит: «Н-нет, наверное…» Тут же поворачивается к свидетелям и им: «Извините, ребята, что так получилось. Не могу я пока». У меня выступил холодный пот, я вытаращил на неё глаза и онемел, чувствую, рубашка прилипла к спине и омерзительный холодок под лопатками, от которого затошнило и стало дурно, но в обморок я готов был упасть скорее от стыда неописуемого, непоправимого, свершившегося срама. Побагровевший священник сдержанно говорит: «Вы ещё не готовы, дети милые, идите с миром».