Галерка зрительного зала захлопала и засвистела в восторге, балконы заполненные приезжими из других городов, впервые попавшими в этот театр, не шевельнулись, вообще слабо вникая в суть происходящего. А партер онемел. Актеры продолжали петь, но голоса выходили петушиными, кричащими. И кто скажет после этого, что я не люблю театр. Помощник режиссера, в полуобморочном состоянии, дает занавес, и вместо бархата, медленно вдруг опускается цементно-асбестовый пожарный занавес с режущим ухо звонком. И все это время рабочий стоял, покачиваясь, закинул голову, думая о чем-то о своем. А длинный ручей выполз уже на середину сцены, добрался до платья героини – та разразилась истерикой и убежала. По палубам галерок с топотом забегали верховые

В конце концов, после безуспешного поиска виновного, решили, что автоматический штанкет опустился сам. «Наверное искра пролетела, оправдывался завпост, – ну, а как еще?!» «Искра пролетела, искра пролетела» повторял он как заведенный, как сбрендивший Германн «Тройка, семерка, туз, тройка, семерка, туз…». На что ему главный режиссер сказал только «Ну и мудак же ты».

Театр – какая же ты дрянь!

В который раз ты, театр, оставляешь меня летом наедине с ненавистным городом, а сам уезжаешь на гастроли. В этот раз по городам Черного моря! И я лишен моего сладкого моря, такого сладкого, как массандровское вино «Белый мускат Красного Камня», в котором восемнадцать процентов сахара. Я заказал привезти мне с моря бутылку морской воды.

Я опять начинаю скрываться от жены, жить у маленького человека и пить.

Утром меня подымает голос святого человека:

– Воспрянь духом!

– Все потеряно. Да? Жизнь не удалась?

– Все изменится. Я подыму тебя. Мы сейчас пойдем в парк, я там видела утят, мы возьмем их и будем выращивать на балконе.