В коем-то веке слушаю соловья да и то за таким занятием. А маленький человек вскидывает руками, воздевает к небу, прижимает к сердцу и протягивает навстречу птице. Можно сказать, что он танцует руками: эти его манипуляции чем-то напоминают якутский танец. А мне голос соловья напоминает человеческий язык, только ничего не понятно. Сплошь восклицательные интонации и другие. Точно поймает какой-то обрывок человеческой речи, причем только интонацию, и повторяет свистом. Выберет бессмысленно из предложения «Дойдем до той улицы, а потом – налево» «а потом», или из «В огороде бузина, а в Киеве дядька» – «а в Киеве», – и слышится на все лады: «…а потом, а потом, а потом, а потом, а потом, а потом… еве… еве… еве… еве, а в Киеве а потом, а в Киеве, а потом, а в Киеве, а потом» – под конец – трещетка; а трещетку заканчивает, однотонно взвизгнув несколько раз, – язык то ли младенца, то ли сумасшедшего, но непередаваемая прелесть, – с таким наслаждением я могу слушать ещё только перестук колес, которые увозят меня, увозят, увозят…

Следующий раз я сильно напугал её год назад. Пьяного, замерзающего менты бросили меня в машину и отвезли в обезьянник.

В полночь пришли двое: человек и жена. Жена достала зеркало.

– Посмотри на свое лицо. Я говорила тебе, что обязательно захвачу зеркало в следующий раз.

Веселый зайчик забегал по поганому ментовскому потолку.

– Ой, кто это? – подыграл я своей любимой.

Заржали менты, захрипели бомжи с одутловатыми, точно отмороженными мордами.

– И мне, и мне дай посмотреться! – орали.

На лице моей супруги отразилось явное удовольствие, переходящее в благодушие и умиление, а маленький человек дернулся и съежился точно его внезапно хлестко ударили по спине. Вероятно что-то отразилось на моем лице и это заметила супруга.

– Ненавижу! – выкрикнула она и плюнула мне в лицо. С чем и скрылась.

И опять все то же самое. Я лежу в постели и прошу маленького человека дать мне его руку. Это помогает, но уже не так хорошо.