- Вы не совсем правы, Филипп Иванович...

- То есть как я не прав?

- С Титовым буду драться я.

- Вы?

- Конечно, я не уверен, но...

- Простите меня, товарищ Горбов. Я не знал... Однако...

- Дайте ключ от гимнастического, Филипп Иванович. Андрей, наверно, уже превратился в сосульку.

- Пожалуйста, товарищ Горбов. Прошу вас. Ах ты, господи боже мой... Однако...

- Если Петр Петрович приедет, скажите ему, что мы уже в гимнастическом.

- Хорошо, товарищ Горбов. Хорошо, голубчик мой. Хорошо.

Борис вышел.

Филипп Иванович сел к столу и снова взял газету. Несколько минут он сидел неподвижно, не читая и молча покачивая головой. Потом встал, снял очки, сложил газету, раскурил потухшую трубку, надел овчинную шубу и торопливо вышел.

Совсем стемнело, и небо было темным, как темная земля. Пошел снег. Ветра не было, и большие снежные хлопья падали медленно.

Филипп Иванович попыхивал трубкой, вглядываясь в неясные очертания строений.

Вдруг в глубине темного сада сразу вспыхнули все десять окон гимнастического зала.

Борис бил мешок.

Андрей сидел на подоконнике. Больную ногу он положил на стул.

Борис передвигался вокруг мешка, отходил, пригибался, бросался вперед и обрушивал на упругую поверхность мешка серии ударов.

Пак... пак-пак-пак... пак-пак... - глухо звучали удары. Кулаки Бориса, одетые в черные тренировочные перчатки, вдавливались в мешок, и мешок вздрагивал, пружинил, отклонялся от ударов. Кулаки Бориса настигали его, не давали ему качаться сильно.

Длинным, подкрадывающимся шагом Борис подходил к мешку, длинный шаг сопровождался длинным ударом левой рукой, и сразу за длинным ударом следовал короткий, стремительный удар правой рукой и снова левой, и Борис сильно работал всем корпусом.