- Так вот, - продолжал Грегорио, - Папу я встретил впервые, когда он был без бороды, и таким он был молоденьким в двадцать пятом году, что даже и не верится сейчас. Я тогда плавал на <испанце>, моя мама - испанка с Канарских островов, и поэтому у меня всегда сохранялись добрые отношения с моряками полуострова. Вообще-то я начал плавать на <испанце> еще в девятьсот пятом году, с отцом, когда он служил на паруснике; там он и умер. Я, кстати, был с ним в Ленинграде, в девятьсот пятом.

- Тогда еще этот город был Петербургом...

- Для меня Ленинград всегда был Ленинградом, - со спокойным достоинством ответил Грегорио и закурил тобако. Он несколько раз глубоко затянулся, потом пыхнул бело-голубым дымом в сине-багровое вечернее небо и вздохнул. - Когда я впервые познакомился с молодым Папой, начинался такой же циклон, как сейчас, а <испанец>, шхуна, где я капитанствовал, хоть и называлась <Хоакин Сито>, на самом деле была маленьким парусником, чуть больше нашей барки, и я убежал в порт острова Тортуга, к янки, чтобы переждать шторм, а там уж собралось видимо-невидимо их военных кораблей. Я стал на якорь и только тогда заметил маленькую лодочку, оборудованную под яхту - с парусом и махонькой двухместной каюткой. Лодчонка эта стояла рядом со мной, и ее здорово трепало даже в бухте. Парень, который стоял на палубе, помахал рукой и попросил разрешения подняться ко мне на борт. Мы бросили ему конец, и он хорошо подтянулся, легко и сноровисто, хотя был очень большим и весил фунтов сто пятьдесят, не меньше, и сказал: <Кэп, отведите меня в Ки Вест, я не знаю, как идти туда в такой ветер и в такую беззвездную ночь>. А я ответил: <Не затем я учил наизусть кодекс моря, чтобы нарушать его: вашу лодчонку разобьет, как только мы выйдем из бухты>.