Michel высказался еще замечательнее: узнал от кого-то, что Наталья Дмитриевна моя еще до того, как мы обвенчались, обязательно подписывалась «Таней» (ибо убеждена, как вы знаете, что Пушкин с нее писал свою Татьяну) — и пробовала меня величать — соответственно — Евгением; я же, оказывается, с мужицкой прямотой в ту пору осадил милую мою женушку:
— Не Онегин я, не Евгений — я Иван!
Вот Нарышкин и вел к тому, что «нам Онегиных не надо, а Иван сгодится».
Понял я, что пора разбегаться, и посему низко поклонился братьям.
Из анекдотов и пр. с той пирушки
Казимирский шепотом предложил спеть: мы ожидали Марсельезы, но он ловко спародировал малороссийский говор Горбачевского:
А мы подхватили в пять шепотов:
* * *
Нарышкин сказывал, что обнаружена старинная музыка, сочиненная самим Иваном Грозным, можно назвать: «Концерт для плахи с оркестром».
* * *
Матвей: недавно важный нижегородский чиновник из старинной фамилии, лупцуя купцов палкой, приговаривал:
— Вы алтынники, мы же благородное дворянство, у нас декабристы были, а вам только бы наживаться!
* * *
На одного псковского конторщика донесли, что он повесил у себя на квартире портрет государственного преступника Герцена. Явились жандармы.
Конторщик: Я повесил этого злодея, дабы с каждым взглядом на сей портрет ненависть моя к нему непрерывно усиливалась.