Царь Иван поместья Тулупова, старого любимца, молодому любимцу пожаловал.

- Я ведь все монастырям отдал, - сказалось вслух само собой.

- Ты про что? - не поняла Мария Григорьевна.

Борис Федорович, осердясь на свою оплошность, ответил в сердцах:

- Не поцарствовать мне, как Федору цврствовалось.

Он, блаженный человек, думами себя редко обременял, а тут и на миг единый отдохновения нет. Муха прожужжит, и муху держи в голове.

- Зачем тебе царствовать, как Федор царствовал? Что полено, что Федор! Царство ему небесное!

Борис в ярости чуть было не затопал ногами, в горле булькнуло, хотелось орать одно только слово: Дура! Дура!

Улыбнулся.

И за столом улыбался, хрустел заморскими миндальными орешками да еще плавничок от карасика жареного отщипнул.

- Нет, Мария Григорьевна! Нет, моя царица! Не благородство царствует, не ум, но кровь, - думал он вслух свою навязчивую думу. - Федор мог быть поленом, ветром, инеем, и все же царство липилось к нему, как банный лист. Он Богу молился, а золота в казне через край.

Он в колокола бил, а царство прирастало не по дням, а по часам.

- Потому что и чихнуть было нельзя не по-твоему!

Все! Все свершалось премудрым твоим разумением.

- Иные пробовали своим-то жить, - и снова татарское проступило в лице Бориса. - Ты права, царство стояло так, как я хотел. Но мне оттого не легче, Марья! У Федора Ивановича был Борис Федорович, а у меня, Бориса Федоровича, Борис Федорович только и есть.

И подумал: "Чего же это я теперь на жену не посмел крикнуть? Малюта, чай, уж в прах рассыпался".

В царских палатах, в царской постели спать бы, как на облаке. Но не шел сон к Борису.

Не хуже летучей мыши слухом и всею чутью своей осязал он кремлевский терем. Каждый темный закуток, каждую дверь, каждое окошко. Не выдержал. На цыпочках прокрался к потайному .глазку, проверил стражу, не дремлет ли?