Борис вскочил с колен. Поднял звонок, а в келию уже входили две сестры. Мать Александра сказала им:

- Принесите квасу вишневого да черемухова. А правителю в его келию воды горячей поставьте ноги перед сном попарить.

- Там еще двое пришло! - сказала монахиня.

- Попотчуйте вином и приводите.

Борис сел на лавку, плечи у него опустились, правый глаз ушел в угол глазницы, кося по-татарски.

- А вот не пойду в цари и - живите, как знаете! Дурака сыскали - за все человеческие мерзости быть Богу ответчиком. Клянусь! Трижды клянусь! Царевича Дмитрия не резал! Дочери твоей младенцу Феодосии яду с молоке не подносил. То Шуйские, то Романовы наплодили лжи. Господи, пошли им утонуть в их же злоречье...

- Борис, не хочу я этого слушать. Чего томишь себя?

- Да потому что никакой правдой, никаким добрым - не отмыться от черных шопотов. Нет! Я завтра же всенародно отрекусь. Царством Годунова взялись искушать!.. Я, Ирина, и впрямь умен: отрину от себя сто забот ради одного покоя.

Сестра молчала, смолк и брат.

- Я уже семь мешков денег раздала, - сказала наконец мать Александра. Ты бы раньше в цари расхотел.

- Прости, милая! - вытер выступившие на глазах слезы. - У меня дух захватывает, будто хрена хватил крепчайшего.

Взял сестру за руку, прижал к своей груди.

- Слышишь, как стучит? Признаться тебе хочу. Мечтал, мечтал я, Иринушка, о царстве. Но сесть на стол с бухты-барахты или злонамерием нет! Желал я видеть себя в царях, но не нынче, не завтра. Мне люб был по европейскому счету 1600 год. Новое столетие - новая династия. Новая Русь. Русь, открестившаяся, отмолившаяся от Грозного Ивана. Ах, как много доброго хочу я сделать для русских людей, для всего царства православного!

Мать Александра потянулась к Борису, поцеловала в лоб.

- Ступай спать! Тебе завтра нужно быть румяным и здоровым. Русь соскучилась по здоровому государю.