Может быть, оттого, что в комнате были зеленые шторы, ему представлялось зеленое лето, сухой далекий луг, вербы над рекой, озаренные солнцем и оттого глянцевитые, яркие, веселые. Солнце точно колет иголками, жжет; листья, точно нарисованные, неподвижны.

Между вербами белеет китель и краснеет потная лысая голова. Это исправник Адам Адамыч ловит рыбу.

Слышно, как он говорил кому-то сердито и хрипло:

- Не берет!.. Совсем не берет, как отрезало... Ни на червя, ни на хлеб, ни на овес... ни на что... Не хочет! Черви-то какие!.. Полюбуйтесь, милый мой, черви-то какие!.. Сам бы съел живьем, а она - нуль внимания...

В стороне идет черный паром; на пароме бабы - красные, синие, желтые. Слышно, как они поют хором то тягуче, то часто:

Была я у матушки первая дочка,

Стала меня матушка замуж выдавати,

Дала за мной матушка:

Десять быков, десять козлов,

Девять быков, десять козлов,

Семь быков, семь козлов,

Шесть быков, шесть козлов,

Четыре быка, четыре козла,

Три быка, три козла,

Два быка, два козла...

Одного-о быка, одного-о козла...

Звуки визгливые, как ржавое железо, страшные и старые, точно идут из-за тысячи верст тысячи лет... Жарко... так жарко, что в груди крупно и часто стучит сердце и боль в боку стала широкой и тупой.

Языка нельзя повернуть во рту. Хочется пить. Он хочет сказать это, но не может и стонет. Перед глазами плавно вращаются зеленые, красные, синие круги, и кажется, что это не круги, а колеса поезда, что колеса эти пробегают куда-то мимо, одно за другим, и бьют его тупыми осями в виски... И голове больно...