Часовой ушел; начальник повторил вопрос.

- Умею ли? - почтительно переспросил рваный субъект, - но, право, вы меня рассмешили. Я работал в висячих садах герцогини Джоанны Фиоритуры, в парке лорда Альвейта, в оранжереях знаменитого садовода Ниццы Кумахера, и я...

- Похоже, что ты врешь, - перебил Пинкертон, зевая и располагаясь удобнее. - Только вот что, приятель: видишь эти две клумбы? Надо их поднять выше.

- Пустое дело, - сказал бродяга. - Не извольте беспокоиться. Однажды, путешествуя, - пешком, разумеется, - из Белграда в Герцеговину, я возымел желание украсить придорожные луга. Я нашел старую лопату. Что же? К вечеру полторы мили лугов были покрыты клумбами, на которых росли естественные дикие цветы!

- Как ты лжешь! - сказал Пинкертон. - Зачем ты лжешь?

Прежде чем ответить, бродяга сделал несколько ударов киркой, затем оперся на нее с видом отдыхающего скульптора.

- Это не ложь, - грустно сказал он. - Боже мой! Какая весна! Вспоминаю мои приключения среди гор и долин Эвареска. Великолепно идти босиком по свежей пыли. Крестьяне иногда сажают обедать. Спишь на сене, повторяя милый урок из раскинутой над головой астрономии. Как пахнет. Там много цветов. Идешь, как будто по меду. Также озера. Я имел удочки. Бывали странные случаи. Раз я поймал карпа в двадцать два фунта. И что же? В его желудке оказался серебряный наперсток...

- На этот раз ты действительно безбожно врешь! - крикнул Пинкертон. Карп в двадцать два фунта - абсурд!

- Как хотите, - равнодушно сказал бродяга, - но ведь я его ел.

Наступило молчание. Арестант разрывал небольшой участок.

- Нет лучше наживки, - сказал он, вытаскивая из глыбы и перебрасывая с руки на руку огромного ленивого червя, - как эти выползки для морского окуня. Вот обратите внимание. Если его разорвать на небольшие куски, а затем два или три из них посадить на крючок, то это уже не может сорваться. Испытанный способ. Между тем профаны надевают один кусок, отчего он стаскивается рыбой весь.