Войско искренне заявляло о своих мирных намерениях и преусердном желании служить великому государю при условии ненарушимости своих старых прав. Угроза оставить родину в случае утеснений и разорений со стороны царя и его полководцев повторялась казаками не в первый раз, но она далеко не для всех них имела одинаково серьезное значение. Слишком тесны были узы, связывающие казаков с русской народностью, — узы единой религии, языка, обычаев, общей народной тяготы и общего горя; чтобы можно было легко оторваться от родных мест даже при наличности утеснений со стороны Моск[овского] царя, и искать приюта во владениях «царя Турского». Поэтому достаточная часть казаков стала за выражение покорности царю, за примирение с Москвой. Едва ли они даже верили в возможность удержания старинных прав при этом способе действий. Но сохранность жизни, имущества, насиженные левады им казалось уже более существенным, чем право приюта беглых… Борьба с царем была в их глазах совершенно безнадежным делом.
Это мы можем видеть и из одного частного письма того времени (казака Антона Ерофеева к дядюшке Савелию Пахомовичу):
«А если царь нам не станет жаловать, как жаловал отцов наших и дедов и прадедов, или станет нам на реке какое утеснение чинить и мы войском от него отложимся и будем милости просить у Вышняго Творца нашего Владыки, также и у Турского царя, чтобы Турский царь нас от себя не отринул».
Но Булавину и его близким сподвижникам — Семену Драному, Игнатию Некрасову, Никите Голому — такой образ действий был совсем не по душе.