Однако две первые волны критики сталинизма в СССР (после XX и XXII съездов партии), направляемые Хрущёвым — в прошлом одним из наиболее верных сталинцев, — оставили в неприкосновенности главные мифы, насаждённые этой школой. В докладе «О культе личности и его последствиях» на XX съезде КПСС Хрущёв положительно оценивал «большую борьбу против троцкистов, правых, буржуазных националистов», чья линия якобы «вела к реставрации капитализма, к капитуляции перед мировой буржуазией». Он позитивно оценивал роль Сталина в этой «необходимой» борьбе «с теми, кто пытался сбить страну с единственно правильного, ленинского пути…»

Эта версия сохранялась в официальной пропаганде на всём протяжении Хрущёвской «оттепели». После отстранения Хрущёва от власти брежневско-сусловское руководство наложило запрет на всякую официальную критику сталинизма, ограничив возможность обращения к этой теме лишь упоминанием об «отдельных ошибках» Сталина. Критическое переосмысление отечественной истории в этих условиях могло осуществляться лишь в нелегальных, «самиздатовских» или «тамиздатовских» формах. Загнивание брежневского режима, во многом связанное с неспособностью и нежеланием нового несменяемого руководства извлечь уроки из истории, лишало советских людей пробудившейся после XX съезда надежды на возрождение социалистических принципов в политике и идеологии.

Удушливая идеологическая атмосфера, всё более сгущавшаяся в годы застоя, вызвала стремление многих представителей советской интеллигенции к переоценке прошлого на основе традиционных амальгам, т. е. к воскрешению тезиса «Сталин — продолжатель дела Ленина и Октябрьской революции», но только со знаком минус. Если сталинистская пропаганда представляла дело Ленина и его «продолжение» как непрерывную цепь исторических побед, одержанных в борьбе с «врагами ленинизма», то диссиденты 70—80-х годов и идеологи «третьей русской эмиграции» рассматривали всю советскую историю как непрерывную цепь злодеяний и насилий над народом со стороны большевиков.