Это поразило Мушку. Это почти встревожило ее. От этого, нового, стало даже как-то неловко. И когда, бросив Женьку с Толкушкой, вошла она на веранду, где Ольга Михайловна подметала пол, она остановилась прямо против нее и смотрела, чтобы убедиться, что это, лучше, чем чье-либо другое в жизни, знакомое ей лицо теперь будет не такое, как всегда, - другое... И с замиранием сердца увидела, что действительно другое: оно точно светилось изнутри, - такое стало отчетливое...

Она села, скрестив ноги, - локоть левой руки в колено и подбородок в ладонь; и смотрела на это лицо в упор. Мушка была очень похожа на мать, и знала это, и теперь ей как-то неоспоримо показалось, что это она сама, нагнувшись и подвязав голову по-бабьи синим линючим платком, водит по неровному бетонному полу обшарпанным веником, и эта рука, державшая веник, загрубелая уже в работе и с неотмытно-грязными пальцами, - ее собственная рука.

Мать сказала дочери:

- Что же ты сидишь без дела?

Мушка ответила тихо, точно говоря сама с собой:

- А что же мне делать?.. Мне нечего делать.

- Как нечего?.. Поди-ка решай задачу дальше...

- Не хочу, - сама себе ответила Мушка.

- Как это "не хочу"?.. - подняла от полу голову мать.

- Не хочу и все... Была охота!.. Тебе какая польза от того, что ты училась?..

- А вот я возьму лозину, да лозиной!

Почему-то именно так стала говорить в последнее время Ольга Михайловна, и Мушка раньше удивлялась, откуда она это взяла, но теперь она будто говорила сама с собою и не заметила этого. Она спросила:

- Вот умер Колька... и все?

- Что "все"?

- И больше ничего?.. И ему ничего уж больше... Как же это?..

- Что же ему еще?.. Что ты? Бредишь?

- Все-таки что-нибудь нужно бы... И с Павлушки никто не спросит?.. Ведь он все равно, что убил!

- Я тебе сказала: иди, решай задачу!

- Не хочу... Я после... И никому до этого нет дела!.. Вот страшно!