- Почему это?

- Не хочу, и все!

Она лежала одетая на диване, читала "Пир во время чумы", но строчки почему-то двоились и рябило в глазах, отдельные буквы выпадали из строчек, голова тупо болела и кружилась, и чуть тошнило.

Ольга Михайловна знала, что Мушка вообще не любила чаю. Она не спросила даже, не больна ли Мушка. Она думала, что готовить сегодня на обед и из чего готовить: каждое утро сваливало на нее кучу домашних забот.

- Тогда посмотри поди, куда пошла Женька.

- Женька?.. Я сейчас, - отозвалась Мушка лениво.

Она встала, вышла на террасу, потянулась... Солнечный яркий свет так резанул глаза, что она зажмурилась и покачнулась... Потом сказала: - Я сейчас! - и опять ушла в комнату и легла на диван, а ложась, в первый раз почувствовала, как остро вдруг заболело горло... Открыла было Пушкина снова, но так распрыгались вдруг буквы, что даже удивилась она, и когда заставила их собраться снова, то голова заболела сильнее, стало бить в затылок тупыми, круглыми ударами и затошнило.

- Мама! - позвала она недоуменно.

Ольга Михайловна была на кухне, и отозвался Максим Николаевич.

- Чего тебе?

- Мама! - досадливо позвала Мушка.

- Мама занята... Ты что там?

Пушкин выпал из рук девочки, - такой он показался тяжелый, - и свет резал глаза.

- Да ма-ма же! - протянула Мушка плаксиво.

Как будто двухлеткой стала, когда мама бывает единственной и всемогущей.

- Ангина, должно быть, - сказала Ольга Михайловна мужу. - Или, может быть, живот... Попасите уж вы Женьку, Максим Николаич.

- Что же... пройдусь...

И он пошел, захватив газету и даже не взглянув на Мушку: ангина или живот... Между тем конференция в Гааге кончится, кажется, вничью, впустую... и вся жизнь кругом впустую... и уж совершенно впустую жизнь его, Максима Николаевича... Предсказал бы ему лет двадцать назад какой-нибудь кудесник, что он будет кончать дни свои писцом в этом деревенском суде и пасти единственное имущество свое - пеструю корову!