Ничего золотого, правда, Ольга Васильевна не увидела. Обычная прихожая, на вешалке — несколько дюжин курток и пальто. Обои вроде бы те, что были, когда она заходила к Марье Николаевне за солью, а пол, пожалуй, грязнее, чем раньше.

В прихожую выходили три двери. Две закрыты, а из третьей бухала музыка, и доносились голоса. Ольга Васильевна замешкалась, не зная, как быть — идти дальше не хотелось. Мало ли что там у них, дело молодое, а она уж, слава богу, навидалась по телевизору, как они развлекаются. Водка, наркотики и этот самый, который теперь вместо любви. И в комнату не войдешь, и в передней стоять глупо.

По счастью, дверь открылась и на Ольгу Васильевну глянул из комнаты светловолосый парень. Он вынул изо рта беломорину, сунул ее в чью-то протянутую руку и, широко улыбнувшись, спросил:

— Вы к кому, бабушка?

Ольге Васильевне он понравился — говорил уважительно, папиросу убрал. Курил опять же не какое-нибудь «Мальборо», а свой, советский «Беломор», как и сама Ольга Васильевна, что бы врачи ей ни говорили.

— Я соседка ваша, из 20 квартиры, — сказала она. — Ночь уже, а вы шумите.

— А, — протянул парень и повернувшись крикнул куда-то вглубь квартиры:

— Шаневич! Тут соседка пришла, иди разбирайся!

Шаневич оказался огромным мужчиной с рыжей бородой, из-под расстегнутой на груди рубашки выбивались волосы. Он-то и был хозяином квартиры и, конечно, Ольга Васильевна не раз встречалась с ним в лифте. В жизни бы не подумала, что Шаневич — тот самый новый русский. Больно уж простецки всегда выглядит — обычный еврейский мальчик, на Розиного внука похож, только больно уж крупный. Впрочем, можно было догадаться: рожа разбойничья, взгляд пытливый, походка быстрая, энергия так и прет. Чего-чего, а этого евреям не занимать, всегда вперед лезут. Взять хотя бы Яшку Шварцмана — тоже рыжий был, упокой господь его душу.