Отец тысячник выдаст замуж в дома богатые, не у квашни стоять, не у печки девицам возиться, на то будут работницы; оттого на белой работе да на книгах больше они и сидели. Настя да Параша в обители матушки Манефы и "часовник" и все двадцать кафизм псалтыря наизусть затвердили, отеческие книги читали бойко, без запинки, могли справлять уставную службу по "Минее месячной" петь по крюкам, даже "развод демественному и ключевому знамени" разумели. Выучились уставом писать и, живя в скиту, немало "цветников" да "сборников" переписали и перед великим праздником посылали их родителям в подаренье. А Патап Максимыч любил на досуге душеспасительных книг почитать, и куда как любо было сердцу его родительскому перечитывать "Златоструи" и другие сказанья, с золотом и киноварью переписанные руками дочерей-мастериц. Какие "заставки" рисовала Настя в зачале "цветников", какие "финики" по бокам золотом выводила любо-дорого посмотреть!

Настя с Парашей, воротясь к отцу, к матери, расположились в светлицах своих, а разукрасить их отец не поскупился. Вечерком, как они убрались, пришел к дочерям Патап Максимыч поглядеть на их новоселье и взял рукописную тетрадку, лежавшую у Насти на столике. Тут были "Стихи об Иоасафе царевиче", "Об Алексее божьем человеке", "Древян гроб сосновый" и рядом с этой псальмой "Похвала пустыне". Она начиналась словами:

Я в пустыню удаляюсь

От прекрасных здешних мест.

Сколько горести напрасно

Я в разлуке с милым должна снесть...

Перевернул Патап Максимыч листок, там другая псальма:

Сизенький голубчик,

Армейский поручик.

Поморщился Патап Максимыч, сунул тетрадку в карман и, ни слова не сказав дочерям, пошел в свою горницу. Говорит жене:

- Ты, Аксинья, за дочерьми-то приглядывай.

- Чего за ними, Максимыч, приглядывать? Девки тихие, озорства никакого нет,- отвечала хозяйка, глядя удивленными глазами на мужа.