- Продрал глаза, Бубликов? Или еще спишь?

- Никак нет, ваше благородие, - отвечал, ухмыляясь, вестовой.

- Ну, так слушай, что я буду говорить. Живо самовар! Да вычисти хорошенько жилетку, сюртук и штаны... Новые... понял?

- Понял, ваше благородие, - проговорил Бубликов, внимательно и напряженно слушая.

- А в саквояж... Знаешь саквояж?

- Мешочек такой кожаный, ваше благородие.

- Так в этот самый мешочек положи, братец, чистую сорочку крахмаленную и другую - ночную, полотенце и два носовых платка... Еду в Петербург... Если кто будет спрашивать, скажи, завтра к вечеру приеду назад. Все понял?

- Все понял, ваше благородие. А к чаю плюшку брать?

- А ты думал, что по случаю отъезда плюшки не надо? - рассмеялся Скворцов.

- Точно так. Полагал, что в Питере будете кушать.

- А ты все-таки возьми и себе булку возьми...

Вестовой ушел, и лейтенант тщательно занялся своим туалетом.

В то время, как он, без рубашки, усердно мылил себе шею, в комнату вошла и тотчас же с легким криком выбежала квартирная хозяйка, вдова чиновника, госпожа Дерюгина. Узнавши от вестового, что жилец уезжает в Петербург, она благоразумно спешила получить за квартиру деньги, зная, что после поездки в Петербург господа офицеры всегда бывают без денег.

"Она не ждет разочарования!" - подумал Скворцов и, окончивши мытье и вытиранье, надел чистую рубашку с отложным воротником и стал перед зеркалом, которое отразило свежее, красивое лицо с чуть-чуть вздернутым носом, высоким лбом, мягкими сочными губами и с тем приятным, добродушным выражением, которое бывает у мягких людей. Он зачесал назад свои белокурые волнистые волосы, расправил небольшую кудрявую бородку, подстриженную а la Henri IV, закрутил маленькие усики, повязал черный регат, облачился в новый сюртук, осторожно принесенный Бубликовым, и заварил чай.