- Да, - ответил я, - со строго научной точки зрения все люди - это машины, управляемые внешними влияниями. Но весь вопрос в том, можно ли принять этот научный взгляд.
- Научный или ненаучный - для меня всё равно, возразил Гурджиев. - Я хочу, чтобы вы поняли, что именно я говорю. Посмотрите, все эти люди, которых вы видите, - и он указал на улицу. - Всё это просто машины и ничего более.
- Я думаю, что понимаю вашу мысль, - сказал я. - Я часто думал, как мало в мире такого, что могло бы противостоять этой форме механизации и избрать свой собственный путь.
- Вот тут-то вы и делаете величайшую ошибку, - промолвил Гурджиев. - Вы думаете, что существует нечто, способное противостоять механизации, нечто, выбирающее свой путь; вы думаете, что не всё одинаково механистично.
- Ну конечно, нет, - возразил я. - Искусство, поэзия, мысль - вот феномены совершенно другого порядка!
- В точности такого же! - был ответ Гурджиева. - Их деятельность так же механична, как и всё прочее. Люди это машины, а от машин нельзя ожидать ничего, кроме механического действия.
- Очень хорошо, - сказал я, - но разве нет таких людей, которые не являются машинами?
- Может быть, и есть, - сказал Гурджиев. - Но только это не те люди, которых вы видите. И вы их не знаете. Мне хочется, чтобы вы поняли именно это.
Мне показалось довольно странным, что Гурджиев так настаивает на этом пункте. Его слова были ясными и неоспоримыми; вместе с тем мне никогда не нравились такие короткие и всеобъемлющие метафоры, которые упускают моменты различия. Я постоянно утверждал, что различия самая важная вещь, и для того, чтобы что-то понять, необходимо прежде всего увидеть, в каких моментах явления отличаются друг от друга. Поэтому мне представилось несколько неправильным, что Гурджиев настаивает на этой идее, которая и так казалась очевидной, при условии что её не будут абсолютизировать и учтут исключения из неё.