Корвет положительно метало во все стороны. В палубе никто не спал. Матросские койки висели пустые. Бледные и испуганные, сидели подвахтенные матросы кучками и жались друг к другу, словно бараны. Многие громко вздыхали, шептали молитвы и крестились. При слабом свете качающихся фонарей эта толпа испуганных людей производила тяжелое, угнетающее впечатление. Кто-то, громко охая, проговорил, что "пора, братцы, надевать чистые рубахи"*.

_______________

* Перед крушением у русских матросов есть обычай надевать чистые

рубахи. - П р и м. а в т о р а.

Но в ту же минуту раздалась энергичная ругань боцмана, вслед за которой тот же сиплый басок боцмана проговорил:

- Ты у меня поговори!.. Смущай людей! Я тебе задам рубахи! А еще матросы!

И снова посыпалась звучная ругань, успокоившая испуганных людей.

Как и утром, образной, старик Щербаков, сидел на прежнем месте у машинного люка, окруженный кучкой матросов.

И его монотонный голос, торжественный и умиленный, громко и отчетливо читал под раскаты грома:

- "В день же тот исшед Иисус из дому, седаше при море. И собрашася к нему народи мнози, якоже ему в корабль влезти и сести. И весь народ на бреге стояша..."

У самого трапа, держась за него руками, стоял Кириллов и чуть слышно всхлипывал.

- Кириллов, ты? - окликнул его Опольев.

- Я, ваше благородие!

- Что ты? Никак ревешь?

- Страшно, Лександра Иваныч, да и Щербаков жалостно читает.

- Стыдись... ведь ты матрос?

- Матрос, ваше благородие! - отвечал, стараясь глотать слезы, молодой матросик.

- То-то и есть! Ну полно, полно, брат... Никакой опасности нет! ласково проговорил мичман и, сам бледный и взволнованный, потрепал по плечу своего вестового и, держась за перила трапа, отдернул люк и вышел на палубу.

Цепляясь за пушки, пробрался он на ют, под мостик и, взглянув кругом, в первую минуту оцепенел от ужаса.