Сдвинув на затылок лохматую баранью шапку, черный, бородатый, весь в саже, Тамарлы кричит, сверкая белками:

- На короткий брат ему пишы!.. А как ему короткий брат нэт живой, пишы ему на длинный брат!..

- А как и длинного брата в живых нету? - спрашивает Лаврентий.

- А как длинный брат ему нэт, - пишы на короткий сестро!

- А если...

- А короткий сестро нэт живой, пишы ему да на длинный сестро!

- А если ж и длинной сестры...

- Есь-сли, есь-сли!.. Есь-сли длинный сестро нэт, - клади ему на окошко: собака ему не съест!

- Это правильно... - Лаврентий думает и спрашивает невинно: - Так кому же все-таки писать?

Иногда утром бегал по базару босой, в одном нижнем белье, со столовым ножом в руках, отставной капитан 2-го ранга Сизов, седой, весь, как клюква, ярый от пьянства. Кричал и искал везде сыновей, бывших студентов, Степку и Кольку, укравших для пропоя его мундир и брюки, пока он спал. Никто не принимал у них знакомого мундира и брюк, все находилось в целости, брошенное тут же на базаре. Успокаивался капитан и одевался, по-морскому ругаясь. Но находил, что отдать под заклад, кроме мундира и брюк, к вечеру мирился со Степкой и Колькой, и все трое были мертвецки пьяны ночью.

А однажды молодой хозяин одной дачи поручил штукатуру Семену работу на триста рублей. Уплатил сто вперед, сам уехал.

Черный усатый Семен после его отъезда, удивленный, просветленный, встревоженный, целый день ходил по базару. Остановит кого-нибудь, скажет вдохновенно:

- Нет, ты объясни! Вот, барин уехал, работу мне препоручил... сто рублей оставил!.. Мне!.. Не веришь?.. Катеринка, брат! Вот! - Вынимал сторублевку, разглядывал ее со всех сторон и на свет, - не фальшивая ли... Под фартук!.. Ах ты, скажи, сделай милость, - во что ж он был уверен? У меня состояние, что ли? Один фартук, и тот - дыра!.. Вот э-то он, бра-ат ты мой, мне под фар-тук и да-а-ал! Сто целко-вых!.. - и заливался хохотом черный Семен.