Он снова посмотрел на гробы. По крайней мере, один из этих людей был как раз специалистом его профиля, почти коллегой: по телевидению объявили, что он снайпер.
Он не вздрогнул, когда чья-то рука легла на его рукав чуть выше локтя, но все тело мгновенно пришло в состояние полной боевой готовности, как пистолет, у которого взвели курок.
– Капитан Суворов? – спросил чей-то голос. Тон вопроса был профессионально корректным, как и подобает в подобных случаях, когда вокруг слишком много не посвященной в подробности происходящего публики. Глеб тысячу раз слышал подобный тон и быстро оглядел зал из-под очков. Отсюда можно было попытаться убежать.
Попытаться – это да, но вот убежать…
– Да, – так же негромко и корректно ответил он, оборачиваясь.
Перед ним стоял высокий и гибкий, как клинок из хорошей стали, молодой человек в черном траурном костюме. Стрижка у него была короткая, челюсть квадратная, а глаза, без всякого выражения смотревшие на Глеба, блекло-голубые, тоже наводящие на мысли о стали и холодной воде, в которой, тихо позвякивая, плавают льдинки. Руки у молодого человека были большие, белые, с гибкими и наверняка очень сильными пальцами. Он был один, а это значило, что Глеба Сиверова здесь либо явно недооценивали, либо просто не собирались арестовывать.
«Да и какой смысл меня арестовывать? – подумал Слепой. – Что я дергаюсь? О каком аресте может идти речь? Арест – это тюрьма, следствие, суд. – Подумать страшно, чего такой подсудимый, как я, мог бы наговорить во время процесса… Нет, если меня решат убрать, то сделано это будет тихо и без официоза – шлеп, и нету. Тогда что ему надо? Неужели это Малахов решил поиграть в конспирацию? Черт бы его, в таком случае, побрал!»