Позади кто-то фыркнул в кулак. Лысый пассажир джипа скорчил кислую мину и скривил губы.

– Очень смешно, – сказал он. – Пошли! Он двинулся вперед, светя под ноги своим мощным японским фонарем и время от времени переводя его луч на свежие могилы, чтобы сориентироваться. Они прошли метров двадцать и остановились перед недавно насыпанным продолговатым холмиком, старательно оглаженным лопатами и почти целиком скрывавшимся под аккуратно составленными шалашиком венками. Ленты на венках еще не успели поблекнуть. “Дорогому сыночку от безутешной мамы”, – было выведено на ближайшей. На черной жестяной табличке, приколоченной к временной деревянной пирамидке, опытной рукой художника из похоронного бюро были выведены имя, фамилия и даты рождения и смерти. Если верить надписи, парню, лежавшему под этой пирамидкой, было ровно двадцать лет. “Погиб в Чечне”, – гласила выведенная чуть ниже дат строчка.

– Садриев Ильдар Ильясович, – вслух прочел Костыль. – Чурка, что ли?

– Татарин, – поправил кто-то.

– Эх, Расея-матушка! – со вздохом сказал Костыль и вогнал лопату в рыхлый холмик. – Не держава, в натуре, а какой-то упырь. Ты глянь: сам татарин, воевал за Россию, копыта откинул в Чечне, а закопали в Москве.

– Думай, что говоришь, – сказал один из его коллег, деловито и аккуратно отставляя в сторонку венки. – Кого это в Москве закопали? Да боже сохрани!

– Да, – согласился Костыль, – это я загнул. И впрямь, не приведи господи… Ну, орлы, навались!

Рыхлый, еще не успевший просесть и слежаться суглинок легко подавался под лезвиями лопат. Работая со сноровкой бывалых землекопов, приехавшие в старом “LT” люди за каких-нибудь сорок минут вскрыли свежую могилу. Вскоре лопаты заскребли по оцинкованной крышке гроба.

– Главное, чтобы ошибки не вышло, – сказал неугомонный Костыль, умело подводя сброшенные в могилу брезентовые шлеи под оба конца цинкового ящика. – На хрена нам эти консервы?