– Помолчи, Федор Артемьевич, – негромко сказал квартирант. В зубах у него все еще дымился окурок. Пока он говорил, с окурка сорвался наросший на нем столбик пепла и бесшумно упал вниз, рассыпавшись в пыль на грязном кафеле пола. – Ты, когда пьяный, много лишнего говоришь. А язык, он ведь, знаешь, не только до Киева может довести, но и до могилы.

Дядя Федя почувствовал, что снова может дышать, и слабо оттолкнулся обеими руками, уперевшись ими в твердую, как доска, грудь своего постояльца. Квартирант его не удерживал.

– Ты… Ты… – пробормотал дядя Федя, трясущимися руками заталкивая обратно в штаны выбившуюся из-под ремня байковую рубашку. – Ты чего делаешь, гад? Ты меня, пожилого человека, в моем же доме…

Голос его внезапно дрогнул от приступа жалости к себе, и по горящей нездоровым румянцем дряблой щеке медленно скатилась одинокая мутная слеза.

У квартиранта вдруг изменилось выражение лица – казалось, он борется с сильнейшим приступом тошноты.

– Ладно, старик, – глухо сказал он и, обойдя дядю Федю, подошел к умывальнику. Вода с шумом полилась в треснувшую, заляпанную зубной пастой и ржавыми потеками раковину. – Ладно, – повторил он, споласкивая руки под тугой, сильно отдающей хлоркой струей. – Повоевали, и хватит.

Про Грозный – это ты зря. Со зла ты это, Федор Артемьевич. Ну, какой из меня чеченец? А деньги – вот, возьми.

Он сунул руку в задний карман джинсов. Дядя Федя непроизвольно отпрянул – ему почему-то почудилось, что его квартирант сейчас вынет из кармана нож, а то и, чего доброго, пистолет. Но в руке у постояльца действительно оказались деньги – две новенькие, словно только что из-под пресса, зеленоватые купюры с портретом какого-то мордатого мужика с локонами до плеч и с неприятной жабьей физиономией.

– Держи, – протягивая деньги, сказал квартирант. – Я тебе сильно задолжал. Так уж получилось, извини.