- Это он самый. Под ним трубчатая кость, которую сломать ничего не стоит любому борцу.

- Ну уж, только ли борцу! Стало быть, теперь ты ни в каком цирке выступать не будешь.

- Куда уж теперь выступать в цирке! - горестно согласился Ваня.

- А красками писать пробовал?

- Пробовал: могу.

Алексей Фомич ждал, что сын теперь спросит, в свою очередь, его, окончил ли он свою картину? Но Ваня сказал:

- На тебя вся надежда: дай мне какое-нибудь свое старенькое пальтишко вместо проклятой моей шинели! Твое на меня годится, а в магазине готового платья я не мог по себе подобрать. Из твоего дома в свой я должен буду перейти совершенно штатским во избежание... как бы это выразиться... неприятных инцидентов со стороны солдат, хотя погоны и с шинели и с мундира я снял.

- Постой-ка, постой-ка! Ты каких-то страстей наговорил за одну минуту столько, что и в голову не уложишь!

- Да ты читал ли приказ по армии номер первый?

- Это, кажется, чтобы солдаты не отдавали больше чести офицерам? - не совсем уверенно припомнил Алексей Фомич.

- Вот именно! И с того началось!.. Потом пошли "Советы солдатских депутатов", - "солдатских", - понимаешь? А не "солдатских и офицерских"... Значит, офицеры в армии стали лишними, и сиди - жди, когда тебя выволокут и убьют!

Заметив, что великовозрастный пасынок ее очень взволнован, Надя сказала:

- Иван Алексеевич! Вам с дороги и белье переменить надо. На кухне у нас сейчас никого нет, а на плите в котле много горячей воды... Подите выкупайтесь! Алексей Фомич вам поможет.

- Непременно! Это непременно надо сделать в первую голову! - поддержал жену Сыромолотов и повел сына на кухню.

8

У Вани был счастливый, сияющий вид, когда после головомойки, как он это назвал, устроенной ему отцом на кухне, он сидел за самоваром, поставленным его мачехой, допивал восьмой стакан чаю и говорил:

- Не знаешь, где найдешь, где потеряешь, а это оказалось большой моей удачей, что меня ранили австрийцы, если бы не эта рана, я не попал бы в госпиталь, и меня убили бы свои.