Санчо Нуньес в ужасе схватил принца за плечи, пытаясь удержать его.

– Мой государь, – срывающимся голосом вопил он, – ты не посмеешь заколоть помазанника Господа нашего! Это означало бы полное и безвозвратное самоуничтожение!

– Проклятие исчезнет, когда не станет того, чьи уста произнесли его, – ответил Афонсо. Как видно, горячая кровь не мешала этому юноше и пылкому разрубателю Гордиевых узлов рассуждать довольно здраво. – А снять проклятие с моей Коимбры для меня важнее всего.

– И оно будет снято, сын мой, как только ты покаешься и выкажешь готовность повиноваться воле Его Святейшества, как и подобает христианину, – отвечал бесстрашный кардинал.

– Боже, надели меня терпением, чтобы разговаривать с этим человеком, – сказал Афонсо Энрикес. – Слушайте, сеньор кардинал, – продолжал он, уперев ладони в рукоять своего кинжала, отчего его лезвие на несколько дюймов ушло в сосновую крышку стола, – я вполне могу понять и стерпеть ваше стремление пустить в ход все средства, имеющиеся в распоряжении церкви, чтобы покарать меня за прегрешения, которые вы вменяете мне в вину. Возможно, в нем есть какой-то смысл. Но можете ли вы объяснить мне, почему за поступок, совершенный – если вообще совершенный – мною одним, должен быть наказан целый город? Причем наказан столь ужасным проклятием, что верным сынам и дочерям Матери-Церкви отказано в отпущении грехов и отправлении всех религиозных обрядов в городской черте; что мужчинам и женщинам запрещено приближаться к своим алтарям; что им приходится принимать смерть без исповеди и уходить в мир иной грешниками, обреченными на вечные муки ада. Какая нужда толкнула вас на это?

Благосклонная улыбка на лице кардинала сменилась лукавой усмешкой.

– Что ж, я отвечу тебе, – проговорил он. – Ужас, в который повергнуты жители Коимбры, подвигнет их на бунт против тебя. Если, разумеется, ты не избавишь их от анафемы. Таким образом, сеньор принц, я получаю возможность держать тебя в узде. Либо ты покоришься, либо будешь уничтожен.