Борис вперил в Отрепьева испепеляющий взгляд своих налитых кровью глаз. Его круглое бледное лицо осунулось, щеки отвисли, а дородное тело царя утратило былую силу.

– Я призвал тебя для нового допроса, – сообщил царь. – Речь пойдет об этом нечестивце, твоем племяннике Гришке Отрепьеве, о монахе-расстриге, объявившем себя царем Московии. Уверен ли ты, раб, что не дал маху? Уверен или нет?

Зловещая повадка царя, свирепое выражение его лица потрясли Отрепьева, но он нашел в себе силы ответить:

– Увы, твое высочество, не мог я ошибиться. Я уверен.

Борис хмыкнул и раздраженно поерзал в кресле. Его наводящие ужас глаза недоверчиво смотрели на Отрепьева. Разум царя достиг того состояния, в котором человек уже никому и ничему не верит.

– Врешь, собака! – злобно зарычал Борис.

– Твое высочество, клянусь…

– Врешь! – заорал царь. – И вот тебе доказательство. Признал бы его Сигизмунд Польский, будь он тем, кем ты его называешь? Разве не подтвердил бы Сигизмунд мою правоту, когда я разоблачил монаха-расстригу Гришку Отрепьева, будь я действительно прав?

– Братья Нагие, дядья мертвого Дмитрия… – начал было Отрепьев, но Борис вновь оборвал его.

– Они признали его после Сигизмунда и после того, как я послал обличительную грамоту, да и то не сразу, а спустя долгое время, – заявил царь и разразился проклятиями. – Я утверждаю, что ты лжешь! Как смеешь ты, раб, хитрить со мной? Хочешь, чтобы тебя вздернули на дыбу и разорвали на части, или добром правду скажешь?

– Государь! – вскричал Отрепьев, – я верно служил тебе все эти годы.

– Говори правду, раб, если надеешься сохранить шкуру свою! – загремел царь. – Всю правду об этом твоем грязном племяннике, если он на самом деле племянник тебе!

И Отрепьев в великом страхе наконец-то, выложил всю правду.

– Он мне не племянник, – признался боярин.

– Не племянник?! – в ярости взревел Борис. – Так ты посмел солгать мне?