- Ты уже и религиозные праздники знаешь?

- А кто их в деревне не знает, - проговорил старый Петрован Головлев, выходя из конюшни с вилами в руках. - Здоров живешь, Иваныч!

- Здравствуй, Петрован Никифорыч.

- Письмо на благовещенье по женским приметам - благая весть, значит, продолжал старик. - И-их, что тут было после этого письма, сколь разговоров! Худо-бедно, мол, а цельный год, до другого благовещенья, ни огонь, никакое железо Ивана теперь не возьмет...

Он прислонил вилы к стенке конюшни, вздохнул.

- Бабье - глупьё, а легше им с ихними приметами.

- Здоровье-то как, Петрован Никифорыч?

- А чего нам, бывшим петухам? Курочек теперя не топчем, здоровье и сберегается.

Володька Савельев уже распряг лошадь, увел в конюшню и там покрикивал на нее, водворяя в стойло. По-прежнему пекло солнце, Головлев, присев у стены на корточки, свертывал папиросу.

- Да я вот вижу - у вас все здоровы и сыты, - промолвил Хохлов. - В других колхозах мало сказать - хуже. Голодают люди.

- В других, - усмехнулся Головлев, слюнявя папиросу. - В других и председатели другие. А наш-то Панкрат Григорьич...

Что-то прокололо будто сердце Хохлова, оттуда заструилось кислое, холодное, во всей груди стало пощипывать.

- А что он... ваш? Чем же от других отличается?

- Ну, он что... Сам подыхает, а людям не дает. Бабенки наши говорят: скончается - памятник ему поставить надо...

- За что?

- Дьк за что человеку памятник ставят? За душу его человеческую.

Иван Иванович зло глянул на палящее солнце и начал старательно, на все пуговицы, застегивать истрепанное демисезонное пальто, будто ему стало холодно.

- Душа-то у людей разная бывает, Петрован Никифорыч, - промолвил он с горьковатой усмешкой. - То есть человечность эта разное содержание имеет...

Старик поднял голову, поглядел на председателя райисполкома пристально, долгим, пронизывающим взглядом. Глубокие морщины вокруг глаз его были неподвижны, а потом шевельнулись.