В России мои родители обжились прочно <…> При всем этом оставались они горячими польскими патриотами, знакомство водили по большей части с поляками и весьма огорчались тем, что дети, обрусевшие окончательно, не разделяли их чувств. Все их надежды сосредоточились на мне, как на младшем, из меня мечтали они сделать поляка и отчасти старались меня отделить от других детей, благо был я много моложе. Говорили со мной по-польски, покупали мне польские книжки, по воскресеньям возили в польскую церковь. Однако, имели неосторожность отдать меня в русскую школу, потом в гимназию — и, разумеется, мало помалу мечты их рушились»

Любовь Ходасевича к Польше и Мицкевичу навсегда останется связана с образом матери и с первыми детскими воспоминаниями — об о. Овельте, настоятеле польской церкви Св. Петра и Павла в Милютинском переулке в Москве (KT. С. 255-256), и католическом обряде, навсегда запечатлевшемся в памяти Ходасевича (как в памяти другого русского писателя польского происхождения — Юрия Олеши ). В 1911 г. Ходасевич лишился обоих родителей; долгое время поэт не мог писать ни о них, ни о своих детских годах. В автобиографии «О себе» (1922) точкой отсчета, с которой он начинает рассказ о своей жизни, Ходасевич выбрал 1916 г. Лишь с 1927–1928 гг. воспоминания детства начинают проскальзывать в его поэтических произведениях и, все чаще и ярче, в его мемуарах.

Польский был для Ходасевича вторым родным языком; нет ничего удивительного в том, что именно с него он и начал переводить.