- Здесь почти темно, настроение падает, и я предлагаю зажечь электричество. Зажгите, господа, электричество!

- Никакое электричество не поможет вам увидеть себя, - съязвил Степанов, делая мистическое лицо.

Студент, вспомнив свою некрасивую, отталкивающую наружность, понял и отпарировал:

- Да здравствует общество трезвости!

От шутки, фальшиво брошенной в унылую тишину душ, стало еще скучнее. Три женских лица, слабо озаренные упавшими через тусклый паркет лучами зажженного канделябра, три разных - как разные цветы - лица, настойчиво, безмолвно требовали тонкого сверкающего разговора, непринужденного остроумия, изысканности и силы удачно сказанных, уверенно верным тоном звучащих фраз.

Но мужчины, сидевшие с ними, бессильно стыли в мертвенном ожидании чего-то, не зависящего от их усилий и воли, что властно стало бы в их сердцах и сделало их - не ими, а новыми, с ясной, кипучей кровью, дерзостью мгновенных желаний и звонким словом, выходящим легко, как утренний пар полей. Утомленные и оцепеневшие в раздражающей, бесплодной смене все новых и новых впечатлений, они сидели, перебрасываясь редкими фразами, тайно обнажающими ленивый сон мысли, усталость и отчужденность.

Беллетрист, помолчав минут пять, пробасил:

- В данный момент где-нибудь на другой половине земного шара начался день. Тропическое солнце стоит в зените и льет кипящую, золотую смолу. Пальмы, араукарии, бананы... а здесь...

- А здесь? - Артистка перевела свои сосредоточенно-кроткие глаза с кончиков туфель на беллетриста. - Продолжайте, вы так хорошо начали...

- M-м... здесь... - Беллетрист запнулся. - Здесь - мы - люди полуночной страны и полуночных переживаний. Люди реальных снов, грез и мифов. Меня интересует, собственно говоря, контраст. То, что здесь стремление, т.е. краски, стихийная сила жизни, бред знойной страсти - там, под волшебным кругом экватора, и есть сама жизнь, действительность... Наоборот - желания тех смуглых людей юга - наша смерть, духовное уничтожение и, может быть, - скотство.