А дорога, сбежав вниз, пошла вдоль склона у его подножия, повторяя все изгибы контура горы. И так же следовала изгибам дороги и речка, то отбегая на сотню метров, оставляя перед собой лужок, то придвигаясь вплотную, так что дорога шарахалась вправо, наезжая на косогор. Аркадий, непроизвольно схватившийся за поручень и затаивший дыхание, когда машина съезжала с крутого склона, сейчас оживился и сказал:

- Теперь недалеко. Сейчас приедем, и перекусить можно.

Федор хмыкнул, не отводя глаз от дороги. Несмотря на сушь, местами расстилались обширные лужи с застарелой, видимо, подпитываемой грунтовыми водами, грязью. Их приходилось осторожно объезжать по краю. Вообще дорога была малоезженой, и Федор поинтересовался:

- Что-то мы с тобой ни машины, ни трактора не встретили. Как вымерло все. Или время такое - на полях делать нечего?

Аркадий не ответил - дорога очередной раз вильнула, протиснулась сквозь кусты и замерла перед зеркальной, темного стекла, гладью пруда. Федор жадно, словно вбирая в себя, обводил взглядом открывшуюся картину. Руки его покойно лежали на руле замершего, негромко пофыркивающего автомобиля. Аркадий, полуобернувшись, наблюдал за ним и, наконец, с гордостью произнес:

- Вот! Это та самая Бабкина Мельница и есть! - и тут же ревниво поинтересовался: - Ну как?

- Замечательно, - коротко ответил очнувшийся Федор. Он огляделся, теперь уже оценивающе, выбирая место, где остановиться.

Пруд был старым. Очень старым. Не сохранилось даже следов стоявшей здесь мельницы. Но плотина была построена хорошо, на совесть. Время и половодья не разрушили ее. Вода стояла высоко, почти вровень с гребнем плотины, ровной стеклянной полосой переливаясь через порожек в проран туда, где когда-то вращалось, поскрипывая, колесо. Она исчезала с ровным гулом, слышным даже здесь, и появлялась десятком метров далее, где ее не заслонял уже край плотины, вся в клочьях пены, просвечивающей в разрывах кустов.