Потом, после реабилитации, возникли «канонические» биографические очерки о Тухачевском — «солдате революции». В 1980–е годы, наконец, появилась возможность изучать историю по первоисточникам — но поток документальных публикаций, посвященных недавнему прошлому, оказался сколь бурным, столь же и кратковременным. Инфантильная эйфория постсоветского раскрепощения прошла, породив смутную неудовлетворенность и горьковатую социальную рефлексию. И документальность вскоре снова уступила место политизированности. Парадокс, но инерция давно снятого запрета продолжает действовать до сих пор — ценнейшие, давно рассекреченные, вынутые из спецхранов документы остаются невостребованными… Тухачевский по–прежнему будоражит сознание: в нем «неразгаданность» и — неоднозначность. В этой личности есть и некое «ускользание» от прямых ответов на фатальные вопросы истории. В его жизни и судьбе множество запомнившихся побед — и почти нет поражений. Время меняло акценты, предъявив счет за победы едва ли не больший, нежели за поражения. В его судьбе — странные параллели, как бы неслучайные совпадения. Он, красиво воевавший в 1914–м, был взят в плен в Польше — под Ломжей, где погиб его прадед, герой войны 1812 года. Этот плен «сломал» его ратный путь в Первой мировой и во многом предопределил дорогу в революцию. Сокрушительное поражение, оказавшееся «скрыто фатальным», Тухачевский, уже прославленный полководец Гражданской, пережил тоже в Польше. Юнкером Александровского училища он мечтал продолжить семейную традицию — служить, как и его предки, в Семеновском полку. Мечта сбылась. Подпоручик Тухачевский страстно желал попасть в Генеральный штаб — в Петербург. Через 10 лет после Октябрьского переворота он действительно занял кабинет в здании Главного штаба — как командующий Ленинградским военным округом. И на его глазах арестовывали офицеров–семеновцев, хранивших знамя полка. Именно это время на столе командующего ЛВО появился «Подпоручик Киже»… Первая зарубежная страна, куда он попал — Пруссия.