Никому из сослуживцев он не разрешил провожать себя в аэропорт: пускай работают. Сверху вниз поглядывал на печальную жену и присмиревшего сына - огромный, плечистый, весь еще во власти тревожных мыслей.

...Утомление последних недель взяло свое. Всю дорогу от Хорога до Дюшанбе и дальше, до Москвы и Риги Чугунов проспал как убитый, просыпаясь только затем, чтобы сделать пересадку с самолета на самолет.

Ригу как следует он не успел разглядеть: день был пасмурный, и каменные дома призрачно серели в тумане, нагоняя уныние. Высокие мрачные шпили церквей и старинных башен растворялись в сырой мгле. Снега не было и в помине не только на улицах города, но и на лугах, и в зеленом сосновом бору, мимо которого тянулось шоссе. Чугунов пожалел, что не взял с собой фуражку и теперь будет ходить в своей полковничьей теплой папахе.

- Всегда у вас так? - спросил он у шофера такси, светлоглазого скуластого парня.

- О нет, не всегда! Только в этом году, - ответил парень, выговаривая слова с акцентом. - Обычно - снег, мороз, да, да!..

"Повезло же мне", - со вздохом подумал полковник; по его твердому убеждению, зима должна быть зимой, а лето летом.

Пошли чистенькие дачные поселки с красивыми разноцветными домиками, и шофер еле успевал называть их: "Булдури", "Авоты", "Дзинтари", "Майори"...

Это и было Рижское взморье, и здесь Чугунову предстояло прожить двадцать шесть суток, лечиться и ни о чем не думать.

Санаторий стоял на берегу моря, окруженный высокими соснами. Клумбы перед зданием были укрыты рогожами. В вестибюле и коридорах от ковров и тишины вгоняло в сон. Чугунову отвели отдельную комнату с ванной и душем, он привел себя в порядок с дороги и, пока брился, с сожалением заметил, как много у него седых волос на висках. А так выглядел молодцом: крупные, властные черты лица, мохнатые грозные брови, и весь он крупный, рельефный. Орел-полковник!