- Ну, а теперь, как тебе известно, совсем не так, - вставил Митрофан.

- О-бож-ди! - крикнул отец. - И вот я с течением временя вышел помощником машиниста, и вот домок себе нажил, а также сад на участке развел. Ну, однако же, в машинисты я не лезу! А почему я не лезу - вопрос? А потому не лезу я, что на машиниста должен я много еще учиться арифметике, и всю ответственность на себя принимать, а у меня уж сивый волос, вот!

Отец постучал по голове пальцем, а Митрофан улыбнулся криво:

- Так у меня же пока еще до сивых волос далеко.

- О-бо-жди! - еще громче крикнул отец и стал весь красный, и губы его задрожали.

- Дай уж отцу сказать, что же ты это, - вставила мать. Но Митрофан поднялся из-за стола, срыву отставя стул:

- Буду я всякие глупости слушать, очень мне нужно!

- Ка-ак это ты слушать не будешь? - поднялся и отец. - Должен ты слушать, что отец тебе скажет, и будешь ты слушать!

- Очень нужно!.. "Скажет"!.. Замочки чтоб я чинил за двугривенный... Керосинки!

- Да ты ж, собачья ты душа... - двинулся на Митрофана отец.

- На-чи-нается! - брезгливо отошел Митрофан от стола и вышел в дверь.

Однако отец кинулся за ним, и Женя слышала только, как крикнул и Митрофан:

- Что? Драться лезешь? Ты драться?

Тут мать схватила ее в охапку и внесла в спальню и прикрыла там, а сама бросилась разнимать мужа, сцепившегося с сыном.

Должно быть, было что-то еще, что заставило отца так обойтись с Митрофаном, но Женя не знала этого. Когда она выглянула из окна, Митрофан уходил со двора в калитку. Он уходил поспешно, красный, без фуражки, приглаживая на ходу волосы. За ним порывался бежать отец, на котором новая полосатая рубашка была разорвана от ворота до пояса и вбок - треугольником, - но в отца вцепилась сзади мать и не пускала. Это показалось Жене настолько страшным, что она вдруг заплакала навзрыд, и этот плач ее остановил отца. Он постоял на месте, глядя то на нее в окно, то на калитку мутными, красножилыми глазами, потом махнул рукой и повернулся, говоря с чувством: