Э-эх, как я ему почту носил, то я всю эту историю помню. А вот вопрос: почему же я почтальоном стал, когда я сюда по бондарству, в Крым, приехал? Это тоже надо сказать сначала. На Пасху шел по улице до своего земляка Онищенко. Встречаю его в полной форме, - он почтальоном там был. Ну, то-се, как земляки обыкновенно, - кто живой, кто померший, кто погорел, - а потом он мне: "Заходи ради праздника". Ну, я и зашел. А у него же там - и жареное, и пареное, и ветчина, и колбаске" всякая: и копченая, и языковая, и толстая такая была... с этими, с зелеными... как они назывались, запомнил я...

- Фисташки, что ли? - подсказал Аполлон. - Помню! Была такая раньше, толстая, с фисташками. Помню!

- Во-во! Фисташки... Ну, разумеется, малороссийская тоже была. Поросенок жареный, поросенок холодный, заливной - все как полагается. И куличи, само собой. А жена же его, вижу - она так рябоватая была, из горничных, - в платье полушелковом, и часики на грудях приколотые золотые. И в комнате, смотрю я, зеркала и стулья венские, новые, желтые. Вот, черт, думаю, это почтальон так живет! Ну, дурак же я буду, как сам в почтальоны не попаду. Потому я тоже грамотный и тогда еще был и читать и писать и так чего счесть - все я мог. Чиновник же прежде почтовый, какой он доход мог иметь, исключая жалования? Он только свое жалование и знал, и кокарду на фуражке, и чтобы шпага у него в царский день сбоку была нацеплена, а почтальону вместо того шашка фельдфебельская полагалась да револьвер на синем шнуру, и то это все когда он с почтой ехал, как бы кто не ограбил. Ну, зато же, когда ты в разноску идешь, тому письмо принесешь, а он его, как награды, ждет, тому, тем более, телеграмму, - это мы тогда тоже разносили, - вот он и дает. А магазины тем более: как почтальон в каждый магазин письма носил, и всякий хозяин это знал, и нам уважение: покупателю и прочему - одна цена на все, а нам, почтальонам, большая была уступка. Вот откуда у Онищенко и зеркала взялись, и стулья новые, венские, а также на грудях жениных часики дамские, золотые, с цепочкой. Тут как раз почтальон в другой город перевелся, - мне место вышло. Онищенко меня туда и устроил. Эх, это ж было место! Холостой я тогда ходил. При почтовой конторе мне комнатенку дали, и во-одка у меня там - прямо непереводная была. Так под кроватью четвертная бутыль и стояла.