Днем ли, ночью ли, - всегда он на ногах, и когда он спал, никому неизвестно. И страсть он на руку был легкий: чуть что, счас, кому ни попало, р-раз в морду! Все равно ему решительно, кто: матрос ли простой, боцман ли, офицер ли, - раз в морду, и никаких. Это, конечно, все за счастье считали: ударил, злость сорвал и, может, потом забудет. А то раз, помню, мы к Трапезунду шли. Команда была контрминоносцам: "Давай полный ход". А один, - "Бойкий" назывался, - отзывается: "Больше тринадцати узлов не могу". Это значит, как старые броненосцы. Колчак командует тогда: "Контрминоносцы - налево, в кильватерную колонну стройся!" Значит, и "Бойкий" тоже должен поэтому вместе со всеми. Выходит, и он налево, сирота! Опять команда: "Развивай ход!" Это, конечно, по секрету, головному судну была команда. Развили до восемнадцати узлов. Хорошо! Глядит Колчак - и "Бойкий" не отстает: и у него, как у людей, восемнадцать. Опять он, Колчак, головному команду секретную, чтобы жарил, одним словом, сколько есть возможности. Так что до двадцати трех узлов довел головной контрминоносец. А "Бойкий" того не знает, конечно, а что касается ходу, то идет себе он так, как и все идут. У-ух, тут Колчак в ярость большую взошел. Кричит несудом: "Командира "Бойкого" ко мне. Сейчас середь моря ко мне доставить!" Вот озверел! Орет, ногами топает. Ну, кое-как его уверили, что в море открытом уйти тому несчастному некуда, а пускай просто команду сдаст старшему лейтенанту. Забыл я, как фамилия была капитану тому, ну, только больше уж мы, матросы, его не видали. Говорили потом, какие сами при этой картине находились: как только капитана того доставили, Колчак в него четыре пули всадил, как за измену. Вот он чем матросов тогда взял, - строгостью! Кабы не такой он был зверь, ему бы матросы из Севастополя не дали уехать, а то он уехал, - только шашку свою наградную в море кинул, да всю Сибирь против Советской власти разбунтовал!

Аполлон сказал на это:

- Не он, так другой бы нашелся.

- Нет, не-ет, брат! - покрутил головой Курутин.