Егор Иванович вынул пузырек с какой-то жидкостью, разгреб шерсть на спине пса и, вздохнув от жалости к нему и морщась, словно самому больно, залил рану жгучим, противно пахнущим лекарством из березового дегтя, масла и каких-то трав. Кожа у Самура мелко задрожала, он судорожно сжал челюсти, чтобы не поддаться искушению и не схватить своего лекаря за милосердную руку.

- Эк тебя угораздило! - безобидно сказал лесник, обнаружив еще одну рану на горле. - Твое, брат, счастье, что шерсть густа, а то лежать бы тебе на мокрых камнях. На это они мастера, рванут так, что кожи не сыщешь потом. А ну, повернись, я тебя осмотрю...

Когда процедура лечения окончилась, Молчанов пододвинул к Самуру лопухи и открыл застывший кулеш. Только сейчас, увидев пищу, пес почувствовал, как страшно он голоден. Сдерживая себя, Шестипалый обнюхал свой завтрак и уже дальше не выдержал: с жадностью проглотил мясо, кашу, старательно вылизал лопух и только тогда благодарно и устало вильнул мокрым, отвисшим хвостом: "Спасибо, хозяин..."

- Спи, вояка, а я обойду опушку, погляжу, что и как. - Молчанов погладил собаку по лбу, дотронулся до ушей.

Эта ласка совсем растрогала овчара, он почти забыл о ночном бое и столь неожиданном для себя знакомстве с Монашкой. Он даже поскулил, выражая несогласие с решением хозяина. Почему бы им обоим не пройтись вдоль опушки? Лишним он не будет. И вообще зачем расставаться?

- А кто имущество охранит? - спросил Егор Иванович, тотчас поняв, о чем скулит Самур. - Вот то-то и оно. Лежи. Отсыпайся. Налегке-то я скоро вернусь.

Он ушел, разрывая грудью поредевший туман.

Шестипалый потоптался у потухшего костра, лег и тут же уснул.

Солнце работало вовсю.