Смерть перестала быть стоявшим за спиной пугалом, всю жизнь мешавшим совершать правильные поступки. Она вышла из тени, и я понял, что она всего лишь часть моей жизни, которая всегда была, есть и будет со мной до тех пор, пока не кончится моя жизнь.

А вместе с ней кончится и моя смерть.

Кажется, в кодексе самурая что-то об этом сказано.

Надо будет как-нибудь почитать. Если, конечно, доживу до того счастливого момента, когда смогу, одетый в шелковый халат с драконами, снять с полки старинный том с названием… ну, например, «История средневековой Японии».

Я хмыкнул и, посмотрев на Тюрю, продолжил выступление.

- На чем это я остановился?

- А на том, что тут, в камере, - сборище дегенератов, - ядовито напомнил Тюря и снова ухмыльнулся.

- Ага… Да. Так вот у этого самого криминального сообщества, которое в России побольше будет, чем любая партия, нет единого закона или устава - это как тебе больше нравится, - который был бы напечатан на бумаге и с которым можно было бы всегда свериться.

Тюря повернулся на бок и удивленно уставился на меня.

- На бума-аге?

- Да, именно на бумаге. Любая уважающая себя организация, какой бы она ни была - коммунистической, фашистской или уголовной - должна иметь такой документ. Понимаешь? Именно документ, напечатанный на бумаге, придает силу любой идее, любому движению и любому сообществу. И, между прочим, церковь, если тебе не по душе мои примеры про фашистов и коммунистов, тоже стоит не на каких-то устных понятиях, которые каждый мудак коверкает как хочет, а на книге, на документе. Вот, скажем, возникает какое-то разногласие или там непонятка какая-нибудь, и верующий сразу же Библию - хвать! Ну-ка, посмотрим, что там по этому поводу сказано? А там сказано, будь уверен. Вот и здесь то же самое. Должен быть документ, опираясь на который, уголовный мир мог бы существовать, не опасаясь того, что его разрушат внутренние распри и местечковые представления о том, что правильно, а что - нет.