В течение нескольких недель центральные улицы нашего города были в переизбытке заполнены плакатами с улыбающимся белоснежной голливудской улыбкой лицом. Владимир Владимирович Познер приглашал петербуржцев на свой творческий вечер.
В назначенный день большой зал филармонии был переполнен. Петербургская интеллигенция пришла послушать своего кумира, главного телемудреца страны. От-мечу и немалое количество молодых модно одетых барышень, пришедших по одиночке и маленькими группками. И вот явился кумир, явился в сопровождении пяти-шести охранников в строгих темных костюмах, блокировавших все подходы к сцене. Познер был модно одет, гладко выбрит и подтянут.
Мои читатели знают, что сейчас я начну критиковать Владимира Владимировича. Но сначала отмечу одно бесспорное достоинство телеведущего. Гладкая и внятная речь, хороший русский язык и завидное чувство юмора. Парижский лоск, американская деловитость, напористость советского журналиста иновещания.
Правда, в первые минуты встречи, этак где-то в полвосьмого, Владимир Владимирович сообщил, что у него скоро самолет и ровно в девять он откланяется. Публика заметно приуныла, то ли посчитала! что сотня долларов за билет слишком большая цена за полуторачасовой разговор в тысячной аудитории, то ли сочла расставание с кумиром слишком уж скорым.
Дальше разговор полился рекой. Мне хотелось слушать и о приключениях Владимира Познера-старшего, не понятого в мо-лодой Советской России, Франции и США, вынужденного после четверти века эмиграции вернуться в позднесталинский СССР, и о вечно болевшем морщинистом Самуиле Маршаке, до обидного мало платившем своему литературному секретарю. И о Шимоне Пересе, пророчески объяснившем при случайной встрече Владимиру Владимировичу, что человек, не чувствующий себя в полной мере ни американцем, ни французом, ни русским, скорее всего является евреем. И о вековечном рабстве нашего народа, не могущем и не желающем от него избавиться.