Старшина присяжных продолжал читать чуть осевшим от волнения голосом: «Доказано ли, что Квачков, Яшин, Найденов и Миронов участвовали в преступлении?». И, глянув в ответ, произнес: «ДА. ДОКАЗАНО». Зал глухо охнул. Видно было, как оперлась на впереди стоящий парапет мать подсудимого Ивана Миронова, как побелели скулы у отца Александра Найденова. Беспомощно заоглядывались адвокаты защиты. Это то, что успел уловить, выхватить взгляд, то, что закрепило сознание. Самое удивительное, что я не видела лиц самих подсудимых, да просто потому что не решилась глянуть в их сторону, не хватило меня на то. Ведь если уж моё сознание тут же переплеснулось через край отчаянным воплем «За что?! Да что это творится?!», каково было их бедной душе услышать это! Но окраинное не зрение даже, сознание ухватило всё же их твёрдые, жёсткие лица. Непроницаемые. Без малейшего набежавшего облачка на них. Как стояли, так и продолжали стоять, не выдавая своих чувств. Всё это уложилось в какую-то секунду. Уже в следующий миг старшина присяжных спиной, он стоял за трибуной спиной к залу, ощутив холод ужаса зала, поспешил уточнить торопливо: «ДА. ДОКАЗАНО. – ТРИ. НЕТ. НЕ ДОКАЗАНО. - ДЕВЯТЬ».

В зале всё это время царила тишайшая тишина, но и в этой тишине слышно стало, как в один миг всё переменилось вдруг – угрюмость и разочарование сменились ликованием и радостью, люди молча, ликующе переглядывались, благодарно взглядывали на присяжных, по некоторым лицам катились слезы. ОПРАВДАЛИ! Таков был главный смысл этого ответа.

А старшина продолжал читать вопросы о причастности теперь каждого из подсудимых к событию на Митькинском шоссе. И у Квачкова, и у Яшина, и у Найденова – у всех был один и тот же счет: трое присяжных считали их причастными и виновными, а девять народных судей признавали непричастными и невиновными. Когда дело дошло до последнего подсудимого – до Ивана Миронова – все в зале уже как-то расслабились, полагая, что и тут не будет обвинения, ведь доказательств его причастности прокуратура не представила вообще.