По мере того как свет становился все более тусклым, а болотистая низина вокруг все чернее и чернее, путешественник наш все настойчивее расспрашивал каждого случайного встречного о том, какое расстояние отделяет его от деревни Кипплтринган, где он предполагал остановиться на ночлег. Люди, в свою очередь, задавали ему вопросы, касающиеся тех мест, откуда он ехал. Пока еще было достаточно светло для того, чтобы по одежде и по всему обличью узнать в нем дворянина, эти перекрестные вопросы задавались обычно в форме предположения, вроде того как: "Вы изволили ездить в старое аббатство Холикрос, сэр?" или: "Ваша честь, верно, следует из замка Пудерлупат?" Но когда стало так темно, что ничего не было видно и встречные слышали один только его голос, ему говорили: "И чего это тебя занесло так далеко в эту темь?" или: "Эй, друг, ты что, не здешний, что ли?" Ответы, которые он получал, не только никак не вязались один с другим, но и сами по себе были далеки от точности. Вначале до Кипплтрингана оставалось "порядком", потом это "порядком" уже более точно определялось как "три мили", потом от "трех миль" оставалось "чуть побольше мили", но вдруг эта миля снова превращалась в "четыре мили с лихвой". Под конец женский голос, только что унимавший плачущего ребенка, которого женщина несла на руках, уверил Гая Мэннеринга, что "дорога до Кипплтрингана еще длинная-предлинная, да и тяжелая для пешеходов". Бедная лошадь Мэннеринга считала, должно быть, что и для нее дорога столь же неудобна, как и для этой женщины; едва только боков ее касались шпоры, она начинала тяжело дышать и спотыкалась о каждый камень, а их на дороге было немало.

Мэннеринг потерял терпение. Вдалеке по временам мелькали какие-то огоньки, вселяя в него обманчивую надежду, что путь его приходит к концу.