Я прилетел в Тай Сон Нхат и приземлился в старом французском аэропорту в июле 66-го - один из двухсот новобранцев пополнения 801-й парашютной дивизии.

Через год из этих двух сотен в живых осталось всего сорок восемь человек. Остальные либо погибли, либо пропали без вести, что не слишком отличало их от мертвецов. Только тридцать три десантника полегли в одной-единственной засаде на Центральном плоскогорье, и я остался в живых вместе с двумя моими товарищами только потому, что притворился мертвым.

Тогда я понял, что означает война, - по крайней мере, война во Вьетнаме: это вовсе не бои на полях сражений, не звуки утренней трубы на свежем ветру и не барабанный бой, отдающийся в сердце. Но жесточайшие уличные бои во время наступления Тет; болота дельты Меконга, джунгли Центрального Плоскогорья, ножные язвы, как кислота разрушающие кости, пиявки, вгрызающиеся в самые интимные места, которых можно отодрать лишь с помощью тлеющего кончика сигареты.

В общем, война - это выживание, и я через некоторое время стал мастером в данной области и прошел через ад без единой царапины, пока однажды не принял участие в обходе Дин То в составе карательного отряда и по недогляду наступил на ловушку пунджи, крайне любимую вьетконговцами. Выструганная из бамбука, заточенная до игольного острия, пунджи ставится вертикально вверх среди изящной высокой травы, смазывается человеческими экскрементами и наносит жуткую рану, которая моментально начинает гноиться.

Я попал в госпиталь на две недели, а после выписки получил недельный отпуск, который привел меня прямехонько в тот роковой день, когда я шатался под дождем и пытался найти машину, подбросившую бы меня в Дин То, где я должен был примкнуть к моему боевому соединению. Наконец сердобольные летчики согласились взять меня на борт вертолета с медикаментами - хоть бы их никогда не было.

До Дин То оставалось миль пятьдесят, когда это случилось; мы летели на высоте тысячи футов над рисовыми полями и джунглями - владениями регулярной вьетнамской армии и вьетконговских соединений.