- Я!.. - с трудом держась на ногах, еле выговорил европеец с мертвенно-бледным лицом и впалыми щеками.

- Громче отвечай, скотина! - на плечо бедняги опустилась дубинка, каторжник согнулся и застонал от боли.

- Ну! Я же знал, что голос к нему вернется! Ишь верещит, как обезьяна.

- Ромулюс!

- Я! - оглушительно выкрикнул огромного роста негр, оскалив два ряда зубов, которым позавидовал бы и крокодил.

- Робен!

Молчание.

- Робен! - повторил молодой человек с записной книжкой.

- Отвечай, сволочь! - рявкнул владелец дубинки.

Но ответа не последовало. Только едва слышный шепот пробежал по шеренгам.

- Молчать, собаки!.. Первому, кто сдвинется с места или скажет хоть слово, я продырявлю глотку пулей! - Надзиратель выхватил из-за пояса пистолет.

На несколько секунд воцарилась тишина, не нарушаемая даже громом. И вдруг издалека донеслось:

- К оружию!

Раздался выстрел.

- Тысяча чертей! В хорошенькую переделку мы попали! Значит, Робен сбежал, а он политический! Чтоб я сдох, если не отхвачу за это три месяца ареста!

"Депортированный" Робен был отмечен как "отсутствующий", и перекличка завершилась.

Мы сказали "депортированный", а не "транспортированный". Первое из обозначений относилось к осужденным за политические преступления, второе - к уголовникам. Только в этом и состояло весьма незначительное различие между арестантами. Все остальное было одинаковым: каторжные работы, питание, одежда, режим... Депортированные и транспортированные пользовались равными "щедротами" начальства вплоть до количества палочных ударов охранника Бенуа, чей нрав, как уже могли понять читатели, очень мало соответствовал его имени*...