Для своих сорока лет Хьюи выглядит неплохо, несмотря на курение, нерегулярное питание и хронический алкоголизм. Алкоголь - компонент, участвующий наравне с кислородом и водой в процессах обмена этого на диво могучего организма. Компонент дорогой, и прежде всего последствиями: повыпив, Хьюи непременно влипает в историю, связанную с полицией, а значит, и с определенной затратой на откуп от нее, благодаря чему его долг хозяину исчисляется десятью тысячами гонконгских долларов. А так как долгу предначертано расти и расти, Хьюи - раб нашего шефа навек. Но и не будь долга, мало бы что изменилось. Попавший в братство пребывает в нем, по крайней мере, до следующего перерождения.

На Хьюи шорты, пляжные шлепанцы и зеркальные очки - с ними он неразлучен, и на моей памяти очки покидали его лицо раза два, и то в обстоятельствах крайних, как-то: драка и столкновение автомобиля с тележкой продавца рыбы. Тогда мне довелось увидеть глаза Хьюи: две ясно светящиеся выбеленной голубизной прорези со сплющенными и кажущимися потому вертикаьными, как у змеи, зрачками.

Литая мускулатура тела гориллы, однако безволосого, странно сочетается с рыхлым небритым лицом и бесформенной картофелиной носа в синих пороховых пятнах.

- Мистер Тао... - Хрипота препятствует вежливой интонации, и Хьюи кашляет. - Я нуждаюсь в незначительной сумме... Двадцать долларов...

- Твой долг лично мне - пятьсот. - Лицо мое непроницаемо. - Полагаю, на этой цифре благоразумно ос- тановиться.

- Я все верну, мистер Тао...

Это звучит мне вслед. Я иду завтракать. Меня ждет серебряный поднос, укрытый плотной голубой салфеткой, горячей от скрытого по ней чайника, поджаристый, из тостера хлеб, джем, сыр, салат из побегов бамбука, куанцзы* и два мандарина с кожурой, рыхлой и пористой, как лицо Хьюи.

Из столовой на втором этаже виднеется двор киники, отделенный от виллы бестящей рябью трехметровой стальной сетки.